Все начиналось на улицах города, под аккомпанемент автомобильных сирен, и ветер ощущался как удары крыльев летучих мышей, и солнце было замысловатым иероглифом, зачем-то скользившим по небу, и редкие деревья пытались удержать тени – руки торчали из земли, но тени вырывались из корявых пальцев и носились, пронизывая тела, наполняя их безумием, заставляя вещи умирать окончательно, и тьма настаивала на возвращении…

Так вещь исполнила свое предназначение, а он снова стал маленьким и слабым. С тех пор в его груди появилась дыра напротив сердца и больше уже не зарастала. Сквозь эту дыру была продета нить Прорухи, вдоль которой он мог брести – будто ослепленный вьюгой пробирался через заснеженные руины. Он задавался вопросом, чего стоит жизнь, в которой нет ничего своего, кроме точки сознания – средоточия сожаления и безысходности.

Был день, когда, как он ошибочно решил, ему удалось ускользнуть от Прорухи. Это напоминало старую сказку о страшном доме ведьмы в дремучем лесу, где заблудившиеся дети ожидают своей участи – быть съеденными. А он уже давно чувствовал себя съеденным – там, на перекрестке. Но это не изменило ужасной сущности ожидания.

И вот он шел по лабиринту города, и дыра в груди как будто затянулась паутиной, и паутина дрожала, издавая самую тихую музыку на свете. Музыка заключала в себе некое эхо прежней жизни и прежней любви – теперь, конечно, невозможных. Он шел к женщине, из-за которой уже умер однажды.

Он увидел ее в сквере, где они когда-то часто гуляли вместе. Она постарела, морщинки легли под глазами. Она держала за руку мальчика. Она выглядела как человек, который тщетно пытается обрести покой и ради этого готов обманывать даже самого себя.

Он открыл рот и беззвучно закричал, чтобы боль не разорвала его на куски. Та, которую он любил больше жизни, была абсолютно недосягаема. Он стал ровесником собственного сына.

Он поймал ее взгляд – она настороженно посмотрела в его сторону.